historian30h (historian30h) wrote,
historian30h
historian30h

Бедный колхоз.

В своем дневнике Е.Дорош описывает один из бедных колхозов Ярославской области. Описание относится к 1955 г. Хорошо показаны взаимоотношения колхоза с райкомом партии, с секретарем которого писатель и приехал в хозяйство. Предлагаю обсудить причины бедности именно этого колхоза. Дорош называет следующие:

1)На протяжении 8 лет колхозом руководил плохой председатель. Колхозники сами не смогли поменять своего председателя, т. к. его поддержал прокурор.

2)Долг колхоза в 150 тыс. за неудачное строительство межколхозной ГЭС.

3)Бедные земли. Личные хозяйства не производят выгодную продукцию на продажу. Отсутствует такая продукция и в колхозе.

Эх, мне бы сегодня такой колхоз в тех условиях - сделал бы его миллионером. Сейчас хозяйствовать приходится в гораздо более сложных условиях.

«Дорога, миновав Рыбное — большое, похожее на город село, — оставляет свое булыжное покрытие, петлистым проселком идет все вверх и вверх. Мы едем вдоль ржаных полей, вдоль полей поспевшего уже, овса, стебель которого светится краснотой, как гречишный мед, а метелки золотятся. Ранний овес здесь почти всюду поспел. Созрел и лук; он кучами свален возле пустых гряд в деревеньках, через которые мы проезжаем. Места тут высокие, поэтому все поспевает раньше, нежели на полях приозерных колхозов.
   Избы в здешних деревнях беднее, чем в приозерных, ни железа, ни драни почти не видать, только солома, да и то почерневшая, кое-где в дырах, и пятистенок нет, и кирпичных фундаментов, да и валятся избенки то в одну, то в другую сторону. Правда, многие строятся или ремонтируются: постукивают топоры, белеют стропила, из пазов между бревен свисают на восковую их желтизну рыжие махры моха.
   Возле многих изб женщины молотят сжатую на усадьбах рожь. Молотят первобытным способом, который, как говорили мне потом, принят здесь издревле, должно быть — со времен князей Янов и Долгоруких, так как более примитивного способа, я думаю, нет. Я до сих пор считал, что самая примитивная молотьба — цепами, или, как в здешних местах говорят, молотилом. Но тут, в этом нагорном Заозерье, рожь охлестывают. Женщина держит в руках сноп и хлещет им изо всех сил по маленькому деревянному скату, наклонная часть которого составлена из отстоящих друг от друга на правильном расстоянии планок. Зерно из колоса сыплется сквозь отверстия между планками на выбитую землю.
   В Козищеве, возле правления колхоза, множество велосипедов. В правлении за тремя столами две девушки и парень разносят по трудовым книжкам июльские трудодни: через день-другой будут выдавать колхозникам аванс хлебом за уборку. На лавках вдоль стен сидят начальственного вида мужчины: какие-то агенты, заготовители… Председатель здесь же. Он молод, невысок ростом, розоволиц и светловолос, в серой бумажной курточке, из кармана которой торчит новая еще записная книжка. Он бывший учитель, до недавнего времени заведовал промышленным отделом райкома. Председателем здешние колхозники выбрали его только девятого августа, то есть тринадцать дней назад. До него в течение восьми лет председателем был местный колхозник, говорят, неглупый мужик, не вор, не пьяница, Понимающий сельское хозяйство, однако разваливший колхоз. Колхозный счет в банке арестован. Колхоз должен различным организациям триста с лишним тысяч рублей, из которых сто сорок пять тысяч неотложного долгу. В кассе нет ни копейки. Торгуют только капустой, но ее продать очень трудно, так как и рынок и магазины завалены ею, — это ранняя капуста, в зиму она не идет, да и цена ей рыночная полтинник за килограмм.
   Председатель рассказывает Алексею Петровичу, что из трехсот с лишним тысяч долгу сто пятьдесят тысяч причитается за строительство межколхозной ГЭС. В пору увлечения сплошной, во что бы то ни стало, электрификацией села соседний колхоз предложил здешнему строить в Рыбном межколхозную ГЭС. Строили, вероятно, в спешке, под нажимом сверху, дабы поскорее послать победный рапорт, поэтому допущены были какие-то просчеты в проекте, и в первый же паводок плотину снесло. Но станция уже числилась построенной, и «Сельэлектро» больше к ней не возвращалось. Потом «мода» прошла, и маломощный колхоз остался должен сто пятьдесят тысяч. Алексей Петрович говорит председателю, чтобы тот от имени правления составил заявление в облисполком с просьбой списать долг, так как колхоз энергией станции не пользовался. Он обещает, что райком эту просьбу поддержит.
   Из разговоров выясняется, что колхоз уже убрал всю озимую рожь: работал один комбайн, большинство же убрано было серпами. Теперь, поскольку колхоз уже обеспечен семенами, комбайн забрали, хотя поспел овес и его надо бы убирать, иначе он начнет осыпаться. Из скошенной серпами ржи успели намолотить только на семена, молотилку же, пока председатель ездил в город, где продолжает жить его жена, забрали в соседний колхоз — вероятно, там сеять нечем. А намолоченное зерно сейчас очищают триером. Мы отправляемся к амбару, где веют зерно.
   Солнце. На бугре за деревней, возле амбара, небольшой ток, где стоит зерноочистительная машина с подвешенными к ней пустыми мешками. Два парня — машинист с трактористом — сшивают приводной ремень. В ослепительном и рыхлом ворохе соломы лежат девчата, приехавшие из города помогать колхозу. Откуда-то из-под бугра то и дело приходят утки, клюют разбросанное всюду зерно. Алексей Петрович говорит, чтобы уток прогнали, и их гонят, но они снова возвращаются. Алексей Петрович советует председателю убрать мякину и прочие отходы подальше: осенью, мол, все это пригодится или зимой.
   Входим в полутемный амбар, куда сквозь щели в стенах пробивается солнечный свет. В амбаре прохладно, пахнет теплым и пыльным хлебным духом. Всюду на деревянном полу кучи зерна, желтовато-серые, с торчащими из них сухими безлистными ветвями. Алексей Петрович вытаскивает то одну, то другую ветку, проводит ладонью по той ее части, которая находилась в зерне, — не влажная ли она? Немолодая уже женщина, что-то делавшая в темном углу амбара, — как выясняется, бригадир, — говорит, что за зерном она следит, все время лопатит его, да и кладовщик то же самое. Она спрашивает, скоро ли начнут выдавать хлеб на трудодни, заработанные на уборке. Когда мы выходим из амбара, Алексей Петрович советует председателю, как только расплатятся они с государством, начать выдачу авансов.
   Предстоящей выдачей хлеба все интересуются. Здесь не то что в приозерных колхозах, где народ благодаря луку, вишням, овощам имеет порядочно денег и предпочитает покупать печеный хлеб. Здесь земли бедные, основное достояние — хлеб да картошка. Кстати, в прошлом году на трудодень здесь выдали всего по триста граммов зерна.
   Председатель отвечает Алексею Петрович, что в ближайшие дни рассчитается с государством и начнет выдачу хлеба на трудодни. Он напоминает нам, что, как мы видели в конторе, идет уже подсчет трудодней.
   Алексей Петрович советует ему подсчитать с правлением свои возможности и сдать государству и в счет будущего года: на будущий год легче будет, тем бодее что неизвестно, каков будет урожай зерновых, а нынче неплохой — на круг девять центнеров. И еще он рекомендует, посоветовавшись с правлением, недодать колхозникам граммов по двести на трудодень, но засыпать семена на будущий год: никуда это не годится сеять новыми семенами… в прежнее время самый бедный крестьянин от детей урвет, а семенами себя обеспечит. Все это Алексей Петрович говорит мягко, не поучая, и мне все больше и больше начинает нравиться этот спокойный, очень обыкновенный партийный человек.
   Мы стоим возле зерноочистительной машины, ожидаем, когда наладят ремень, хотим посмотреть, как она работает. Подходят колхозники. Один из них невысок ростом, горбонос, черняв и сухощав, одет в красную, выгоревшую на солнце рубаху распояской; другой — бригадир — человек плотный, что называется в теле, с крупными и добрыми чертами лица. Чернявый спрашивает у председателя, нет ли покурить, говорит, что табаком мучаются, а для мужика и еда-то не так нужна — был бы табак. Табаку же или дешевых папирос ни в лавочке нет, ни в городе. В лавочке, надо думать, бывает табак, да по своим расходится. Алексей Петрович советует председателю держать в кладовой ящик-другой табаку. Он говорит: «Будешь давать тем, кто хорошо работает».
   Разговор снова возвращается к тому, что рожь уже сжата, надо молотить ее, а молотилку забрали. Алексей Петрович настоятельно советует заскирдовать рожь как следует, тогда ей ничего не сделается, никакой дождь не страшен, а потом можно будет спокойно молотить. Скирдовать нужно потому, во-первых, что поля, где стоят суслоны, надо пахать, и потому, во-вторых, что если пойдут дожди, то рожь намокнет и прорастет. Но для того, чтобы скирдовать, надо свезти снопы в одно место, с транспортом же в колхозе плохо. Чернявый колхозник говорит: «Есть у нас семь лошадей да два с половиной полка, ни сбруи порядочной нет, ни хомутов». Алексей Петрович обращается к председателю: «Лошадей-то одень, обуй… — Потом спрашивает — А машина что делает? У вас же есть машина». Председатель отвечает, что машина лес возит. Алексей Петрович укоризненно замечает: «Что же вы, мужики, зимой надо было возить лес, как раньше хозяева делали, а вы в жнивье возите, совсем разучились крестьянствовать». Тогда чернявый не без обиды возражает: «Мы-то не разучились, мы вон с ним, — кивает он на бригадира, — мы с ним с осени делянку нарубили да напилили… Деловая древесина… Думали, зимой вывезут, а ее не вывезли, и неизвестно, куда она подевалась. Выходит, — продолжает он с горечью, — не мы крестьянствовать, а вы руководить нами разучились». И говорит, что они все требовали убрать прежнего председателя, а районное начальство возражало. Алексей Петрович мрачнеет и молчит.
   Мне вдруг приходит в голову, что для этого колхоза те два года, что минули уже с сентябрьского Пленума, прошли впустую, — хуже того, он продолжал опускаться все ниже и ниже, хотя для подъема сельского хозяйства всего-то дано было Пленумом два-три года. И еще я думаю: почему же не снимали все-таки председателя? Должно быть, потому, что он не вор, не пьяница, Устава не нарушал, с колхозниками был вежлив и, говорят, даже в хозяйстве разбирался. Но никого не смущало в течение почти двух лет после Пленума, что у председателя этого нет одного — таланта организатора, что при всех добрых намерениях его колхоз нищает и нищает. Вероятно, он и планы полевых работ кое-как выполнял, и государству, не выдавая ничего колхозникам, кое-что сдавал…
   Председатель меж тем говорит, что полевые работы его уже не беспокоят: все они в правлении обдумали, обсудили, людей расставили, и теперь дела идут чередом, вполне нормально. Угнетает же его животноводство. Сена, правда, накосили много, народ старательно работал, теперь скотина кормами обеспечена. А вот где она зимовать будет? Все дворы раскрыты и полуразвалились, страшно подумать, что будет зимой. Вот и составили они на правлении план первоочередных строительных работ в животноводстве.
   Он достает бумагу, где у него написано, что в первую очередь надо ремонтировать, сколько для того потребуется материалов, людей, денег, времени. Лес уже заготавливают и возят к местам работ, люди — специалисты — уже выделены. А на будущий год, говорит он, колхоз начнет строить капитальные дворы. В колхозе имеется двадцать пять отличных плотников; нужен только прораб, который обеспечил бы технический надзор, и об этом колхоз будет просить шефов. Нужна будет помощь транспортом, — об этом он тоже будет шефов просить. Наконец, ссуду он думает взять. В колхозе имеется несколько стариков, кирпичных мастеров, они берутся делать кирпич по двадцать копеек за штуку, тогда как колхоз платит по тридцать шесть, да еще вывезти его должен.
   Меня удивляет, что в колхозе довольно много осталось рабочей силы, особенно мужчин, да еще квалифицированных мастеров. Сколько же надо было иметь терпения и веры в колхоз, чтобы остаться здесь, ничего не получая-, а теперь, при новом председателе, горячо взяться за работу. А взялись горячо. Все женщины, даже старухи, вышли жать и в срок убрали рожь. Единственное богатство, которым располагает сегодня эта нищая артель и ее молодой председатель, это люди, это их вера в колхоз, их привычка к коллективному труду, интерес к общему, мирскому делу, и этим богатством надо дорожить, ибо, пока оно есть, можно поправить дело; потеряв же его, потеряешь все. А интерес к колхозу, к новым начинаниям имеется большой, что видно и по двум колхозникам, толкующим с нами, и по той, составленной коллективно бумажке, которую показывает нам председатель. Этот скромный, точный и тщательный план, в котором каждая цифра продиктована расчетливостью бедняка, трогает до слез.

Алексей Петрович рекомендует председателю вот так же, как он это сделал с планом ремонта скотных дворов, все вопросы обсуждать ца правлении, с активом, со стариками. При этом он советует ему, чтобы и сам он не приходил на правление без мыслей, планов и предложений. Иначе ведь будут целый день заседать, толковать, что вот это надо бы сделать и то следует предпринять, расползутся мыслями, потеряют время, а толку не будет. Надо приходить на правление с точным и ясным планом, который должен сложиться после разговора со многими людьми, тогда и народу легче будет обсудить его, внести свои добавления и предложения.
 ...
   Все время постукивают топоры в деревне: мужики строят и ремонтируют избы. Алексей Петрович говорит, что дело это, конечно, нужное, однако следует навести здесь порядок, составить план жилищного строительства, соблюдая очередность, и чтобы строили и ремонтировали не всем сразу, а наиболее нуждающимся, в порядке очереди, причем и колхоз здесь должен помогать. Колхозники соглашаются. Я спрашиваю, как же это так: столько у них плотников да кирпичников, а избенки очень уже незавидные, да и те в разные стороны валятся. Колхозники отвечают, что плотники и кирпичники у них знаменитые, всю округу обстроили, и Рыбнинский консервный завод весь сложен из выжженного ими кирпича, а вот сами действительно допустили себя до того, что жить негде.
   Взяв с собой председателя и попрощавшись с нашими собеседниками, мы едем в Филиппово смотреть скотные дворы колхоза.
   Мягкая и горячая пыль проселка, спелые овсы с золотистыми на солнце метелками, чуть красные у корня. Холмы. Выгоревшие склоны, оврагов. Две церкви, два порядка изб вдоль дороги. Выгон, и возле большого оврага несколько деревянных сараеобразных построек с распахнутыми, повисшими на одной петле воротами, с торчащими стропилами раскрытых крыш, со сгнившими венцами, а то и просто дырами в стенах. Это — скотные дворы. Возле телятника, за изгородью, девушки кормят чахлых телят, тонконогих и печальных. В остальных дворах пусто: скотина в поле. Мы хотели было войти в один из дворов, но этого нельзя сделать, так как в темных и вонючих этих зданиях, наполовину развалившихся, земляные полы чуть ли не по колено в истоптанном копытами, мокром навозе. Кучи навоза лежат и у ворот. Впервые, пожалуй, вижу я такое мерзостное запустение. Как тут зимовала скотина! Здесь так холодно и сыро, навозу накопилось так много, что и сейчас, в конце августа, когда скотина весь день в поле и стоит нестерпимый зной, навоз все еще не высох. Судить нужно за такие дела!
   От небольшого домика к нам поспешно идет высокий, дочерна загорелый черноволосый мужчина в черной кепке, синей, в белую полоску, рубахе, с голозадым годовалым мальчуганом на руках. Глаза у него пронзительные, сверлящие. Он здоровается. Алексей Петрович спрашивает его, не заведующий ли фермой он. Но тот отвечает, что работает молоковозом. Вместе с нами осматривает он дворы, пристально поглядывая на нас. Алексей Петрович вздыхает, потом, не выдержав, говорит: «Что же вы это, мужики, как же вы допустили такое?» Молоковоз со злостью отвечает: «Это не мы, а вы допустили, мы гнать его хотели, председателя нашего, мы сколько раз и просили и требовали: уберите его от нас, а прокурор приехал на отчетное собрание и стал грозить: головы полетят!.. Так и сказал: „Мы знаем, тут кое-кто против председателя, так пусть знают: головы у них полетят“. Нет уж, это вы допустили», — чуть спокойнее заканчивает молоковоз.
   Идем к домику. Две здоровенные девушки, доярки, подходят сюда с полдён, неся по две бадейки с молоком. В колхозе всего тридцать дойных коров. Четыре эти бадейки — две трети полуденного удоя. Девушки, видать, толковые, смышленые, однако не очень разговорчивые. Все же, когда молоковоз заводит речь о бывшем председателе, они вставляют иной раз слово. Они рассказывают, что не только ничего не получали на трудодни, но даже свое, бывало, несут из дому: соль, чтобы прибавить в пойло, керосин для освещения, дрова, чтобы не холодным поить телят. Просят, бывало, у председателя, а он — то пообещает, да забудет, то скажет, что в кладовой нет, а работать ведь надо и скотину жалко…
   Новый председатель, несколько удрученный, хотя обвиняют не его, а предшественника, но сознающий, должно быть, как трудно будет ему завоевать доверие, говорит: «Вы приходите, девчата, я выпишу соли, есть в кладовке соль». Доярки отвечают, что теперь не надо уже: скотина весь день в поле, там она и пьет, зачем ей теперь соль. Алексей Петрович говорит, что соль и теперь нужна — лизунец, — что нужно взять ее и положить кусками в кормушки, скотина будет лизать и пить станет охотно, да и есть с удовольствием. Девушки смотрят на него во все глаза. Он, видя их недоумение, говорит, что ведь и они не станут' несолёное есть, спрашивает, слыхали ли они про лизунец. Девушки отвечают, что слыхать-то слышали, но только ихние коровы не приучены лизать соль. Видать, лизунец им представляется чем-то таким далеким от их повседневной практики, чем-то таким, существующим только в книжках и на плакатах, которые, конечно, не для них писаны, что они подозревают приезжего начальника в желании посмеяться над ними.
   Подходит высокая и худая пожилая женщина — приемщица молока. Она поспешно отпирает домик, достает бидоны и мерки, сливает молоко из бадеек в мерку, потом льет его в бидон через желтоватую, застиранную, должно быть, марлю. Алексей Петрович говорит, — что марлю бы надо сменить, а женщина виновато и как-то приниженно отвечает, что марля чистая. «Вы не думайте, — оправдывается она, — я ее каждый день стираю, а что желтая, так это оттого, что в холодной воде стираю, воду-то нагреть не на чем, в домике этом печки нет».
   Разговор о лизунце, и желтая эта марля, и приниженный тон женщины, и даже мусор в молоке, вполне естественный, поскольку доили в поле, на полднях, — все это вызывает представление о безысходной, берущей за сердце бедности.
   И все же отсеиваются из впечатлений этого дня другие, более стойкие черты, характерные для нашего времени: внимательный, негромкий, без тени командирского окрика голос секретаря райкома; совестливый и по-хозяйски рассудительный молодой председатель колхоза; наконец, сами колхозники — не впавшие в тяжкий грех равнодушия, оживленные, любопытные ко всему тому новому, что всего лишь несколько дней назад пришло к ним в колхоз, заявило о себе убранной в срок рожью, гудением триера у амбара, перестуком топоров, листками блокнота председателя, исписанными тесными строчками планов… Вот это, и смутившаяся желтой марлей пожилая приемщица молока, и даже злость молоковоза — вот это и представляется мне добрым предзнаменованием, сулящим значительные перемены».
Tags: 1950-е, колхозная жизнь
Subscribe

  • Ростелевидение - какой стыд!

    Дома у меня телевизора нет очень давно, но вчера ходил на обед в столовую и там работал телевизор, пришлось посмотреть фрагмент какого-то…

  • Что делать с Мирославой Бердник?

    Тут недавно один известный в ЖЖ «правильный русский националист», «не клоун», как он сам себя позиционирует, написал следующее программное в…

  • Первое правило пропаганды

    Мой пост направлен единомышленникам, которые сделали выбор между коммунизмом и капитализмом и пытаются донести правильность своего выбора в сети.…

promo historian30h december 18, 2016 09:00 17
Buy for 30 tokens
Поддержать мой блог вы можете покупкой в моем премиум-магазинчике ремней, кожгалантереи, аксессуаров себе или родным, знакомым в подарок по специально заниженной цене и с хорошими гарантиями. Прошу под кат. В ЖЖ я известен своими историческими расследованиями. У меня получается это потому, что…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments